История Маннов — это не только история огромных успехов в литературе и высокой писательской самодисциплины; здесь нашлось место наркотикам, самоубийствам и сексуальным расстройствам. Вокруг всего этого роятся бесчисленные легенды. Однако утверждения некоторых исследователей, что доходило до инцеста и что молодой Томас Манн в Италии как-то принес животную или даже человеческую жертву, не получили доказательств.

«Какая же мы все-таки необычная семья! — отметил в 1936 году в дневнике Клаус Манн. — Потом будут писать книги о нас, не только о каждом по отдельности». В том же году он написал следующее: «Я одобряю все то расточительство, которому предавался и предаюсь. То же относится к бездумной извращенности и влечению к наркотикам».

Что мог противопоставить этому Томас Манн? Ведь факт, что один пастор в Любеке еще после смерти сенатора назвал таких до сих пор приятных всем Маннов «загнивающей династией». Вдова в Мюнхене не прославилась праведной жизнью, а ее дочери — еще того менее.

Обе сестры Томаса Манна были его младше: Карла, несостоявшаяся актриса, родилась в 1910 году; Лула, мать трех девочек, страдавшая морфинизмом, в 1927 году. Самоубийство Карлы, последовавшее за ранней смертью отца, было тяжелым потрясением, грозившим поколебать гражданское сознание Томаса Манна; этот поступок заставил его думать, что «наши устои пошатнулись». Вместе с тем он осуждал Карлу за «гордый и язвительный нрав», говорил, что она «подалась в гнусную богему».

Всему есть предел, и ни с самоубийством (мысль, не чуждая самому писателю, который рано признал за собой «симпатию к смерти»), ни с наркоманией Манн, отличавшийся очень либеральными представлениями о том, что такое гражданин, так и не примирился.

То же и у его жены Кати: наркотическая зависимость сына Клауса ей казалась «мелкобуржуазностью», а вот к его часто показному гомосексуализму это не относилось: друзьям Клауса двери дома всегда были открыты. Не помогло: Клаус Манн тоже покончил с собой в 1949 году. Он был старшим сыном Томаса Манна; много лет спустя в канун нового 1977 года его примеру последовал младший сын Михаэль, который сначала учился музыке, а затем занялся германистикой в США.

Это была удивительная во всех отношениях семья. Фраза amazing family (это и есть «удивительная семья» по-английски), пущенная в свет британским дипломатом и писателем Гарольдом Николсоном в 1939 году, вскоре прижилась, позже ее переняли сами Манны; родители с удовольствием употребляли ее в письмах к детям.

В Веймарской республике Томас Манн был «представителем литературной знати на все сто».

ИНТЕРЕС К ЧУЖОЙ ЖИЗНИ

В Веймарской республике Томас Манн был «представителем литературной знати на все сто», и «тем же, чем для англичан являются Виндзоры, для немцев, во всяком случае интеллигентных, являются Манны».

В том интересе, что существует сегодня к семье Маннов, есть что-то от подглядывания в замочную скважину: где еще можно подсмотреть, что творится за фасадом в семье? Даже о своих лучших

Девизом семьи Маннов было: каждый про себя, каждый про каждого, и совсем не обязательно по-доброму.

друзьях люди не знают столько, сколько о Томасе Манне, по утверждению одного из новых биографов Манна Германа Курцке.

Речь, конечно, идет не только о центральной фигуре в этой династии, неутомимом летописце Томасе Манне. Девизом семьи Маннов было: каждый про себя, каждый про каждого, и совсем не обязательно по-доброму. Клаус Харппрехт, другой маннов- ский биограф, называл это «врожденной фамильной бестактностью Маннов».

Началось это очень рано между братьями Генрихом и Томасом, самыми значительными представителями писательской династии, у которых много лет имела место жесткая конкуренция друг с другом. Так, в одном письме Томас писал о старшем на четыре года брате, чья «художественная индивидуальность» у него вызывала ненависть, что его книги необычайно плохи и «пробуждают страстное неприятие». А когда Генрих в 1915 году писал в очерке о Золя, что «в возрасте чуть более двадцати лет выступать всеведущим человеком с идеями о мировой справедливости — занятие для тех, кому суждено быстро иссякнуть», то популярный автор «Будденброков» — скорее всего не без причины — посчитал себя предметом обсуждения.

В 1938 году сын Томаса Манна Клаус записал в дневнике, что отец часто бывал «бессознательно-враждебно» настроен против Генриха (которого Клаус очень ценил), и добавляет вопрос: «А разве он хоть к кому-нибудь настроен по-другому?»

Нелегко быть сыном Томаса Манна. Дочерям было проще расположить его к себе, дать ему проявить себя как нежного, даже любящего отца, — это хорошо получалось у старшей Эрики и еще лучше у Элизабет, младшей и явно любимой дочери.

Когда для юного Голо возникала опасность ужина наедине с отцом, перед которым он в молодые годы испытывал «огромную робость», то он заранее намечал себе парочку пунктов, «чтобы разговор не прекратился и не воцарилась ужасная тишина». Как-то раз он признался в этом брату Михаэлю, и тот только засмеялся: «Я делаю точно так же!»

Михаэль Манн позже вспоминал длинный семейный обеденный стол в большом доме, за которым подобно королю, как повелось, восседал отец. Дети сидели с другого конца стола, и им не разрешапось разговаривать, если к ним не обращались.

В спальню отца маленький Михаэль отважился войти только один раз. Это было в 1929 году, когда мать послала его и Элизабет сообщить почивающему папе новость о присвоении ему Нобелевской премии. Тогда со стороны потревоженного не последовало никаких возражений, и проблем не возникло.

В других случаях «горе было нам, если мы его побеспокоили», как позже писал Голо в своих мемуарах. «Мы должны были почти постоянно вести себя тихо: до полудня потому, что отец работал; после полудня потому, что он сперва читал, а потом спал; вечером потому, что он опять занимался серьезными делами».

В то же время он не без зависти упомянул, что не было такой книги, написанной братом Клаусом, «которую бы отец не прочитал внимательно, о самых запоминающихся и глубоких моментах которой он бы не написал ему».

Только прочитав отцовские дневники, Голо выяснил, что скорее всего жесткость в отношениях с сыновьями была просто видимостью: «Мне иногда становится стыдно, когда я читаю, с какой любовью он пишет о сыновьях. Я об этом не знал».

Старшие его называли «колдуном» — наполовину с восхищением, наполовину с иронией; для младших он был «Томми», пока это не пресекла мама, и тогда один из детей вынес принятое впоследствии предложение называть его «господин папа». Чудовище по имени Томас Манн?

«Чудовищем» его при случае называла жена, а еще она частенько говорила, что он «умалишенный». Тем временем широко распространилась — не в последнюю очередь через дочь Элизабет — легенда о бесчувственном отце семейства, который изводил родных ради того, чтобы, скрываясь за благополучным фасадом, спокойно предаваться литературным и гомосексуальным фантазиям, и при этом доводил кое- кого из своих до наркомании и самоубийства.

Семья немало значила для писательской деятельности Томаса Манна: это были всегда доступные слушатели во время домашних чтений, на которых представлялись незаконченные произведения; или помощники, как жена Катя, которая оформляла его письма и в первые годы перепечатывала его рукописи, или как дочь Эрика, которая, подобно лектору, «остроумно определяла любой пе- дантичный излишек». Но прежде всего родные были для него поставщиками материала, источником вдохновения.

Поэтому он никогда не делал тайны из того, что «Будден- броки», его

Старшие дети называли отца «колдуном». «Чудовищем» его при случае называла жена.

В «Будден- броках» Элизабет Манн узнала себя в образе Лорхен, пятилетней профессорской дочки.

знаменитый дебютный роман, не в последнюю очередь обязан своим появлением ловкому списыванию с жизни, перерисовыванию знакомого окружения и родственных отношений. Кстати, та же ситуация и с первыми двумя произведениями его брата Генриха.

Говоря о новелле Томаса Манна «Неразбериха и ранние страдания» (1925), его дети сходятся во мнении, что обстановка — в кульминации семья устраивает дома танцы посреди безумия периода инфляции — передана с «непревзойденной» точностью (Михаэль Манн).

Дочь Элизабет узнала себя в образе Лорхен, пятилетней профессорской дочки, которая во время танца влюбляется в студента и потом страдает от тоски, и даже беспомощный отец, для которого малышка — любимица, не может эту тоску прогнать.

Было ли это? «Мне бы хотелось так думать, — говорит Элизабет Манн Боргезе, рассказывая о случае с другом семьи много лет назад. — Произошло буквально вот что. Он взял меня за руку и стал со мной танцевать, и это было великолепно. Отца даже чуть-чуть ревность взяла».

Писателем делает не дар воображения, — так Томас Манн обосновывал свой метод, — а дар «одушевления». И когда его жена однажды возразила против «изображения самого сокровенного» (тогда тоже шла речь о семье и детях), в дневнике сразу появилась запись: «Это сокровенное есть одновременно самое всеобщее и человеческое, и такие сомнения меня, между прочим, никогда не посещают».